На проходящем в эти дни Римском кинофестивале Алексей Федорченко представил свой новый фильм «Небесные жены луговых мари» (снят при поддержке Министерства культуры). Фильм состоит из 23 новелл (это и развернутые истории, и мелкие настроенческие зарисовки), снят на марийском языке, который, впрочем, для западной публики чужд так же, как и русский.
Реакция зрителей оказалась неоднозначной — одни не приняли сложную структуру фильма, другие аплодировали режиссеру, оценив красоту кадра, необычность натуры, поэтичность картины.
Марко Мюллер, возглавивший Римский фестиваль в этом году, а до того формировавший программу Венецианского фестиваля, не первый раз позвал Федорченко в конкурсную программу. И до сих пор все его фильмы получали награды. В 2010-м «Овсянки» вызвали восторг у председателя жюри Квентина Тарантино. В Рим Тарантино вопреки слухам не приехал, а такой член жюри, как наш соотечественник Тимур Бекмамбетов, вряд ли готов оценить вызывающе авторский характер этого кино. Впрочем, призы вручат 17 ноября.
Но фильмы Федорченко и вне фестивалей, независимо от конъюнктуры, живут своей жизнью и как будто сами выбирают себе сторонников и противников — как в Европе, так и в России. За несколько часов до отлета в Рим Алексей Федорченко ответил на вопросы «МН».
— Вы часто говорите, что вам неинтересно снимать реальность. Почему?
Алексей Федорченко: Глупо, работая в такой чудной сфере деятельности, как кино, делать кальку с реальности. Раз уж судьба подарила мне возможность стать кинорежиссером, хочется воспользоваться этим и поиграть в демиурга. Кино — это игра.
— Связи между тем, что происходит с нами в реальной жизни, и тем, что воплощается на экране, для вас нет?
— Какая-то связь, конечно, есть, от реальности не спрячешься.
— И потому в «Овсянках» выдуманный вами мир некоего несуществующего народа погружен в узнаваемый сегодняшний быт с документальной фактурой?
— Не было задачи создать эпос несуществующего народа. Это не фэнтези. Главное — история людей, их чувства. Просто они живут в мире, очень похожем на наш.
— Новый фильм про марийцев, народ, сохранивший язычество. Вы используете настоящие народные обряды, сказания?
— Да, это реальная живая религия, живой народ, но я уверен, что и для марийцев в фильме будет много открытий.
— Вы реставрируете их обряды или достраиваете мифологию?
— Иногда достраиваем, иногда реконструируем, вспоминаем забытое. Переносим что-то давно умершее в нынешнюю жизнь. Действие происходит в условном настоящем, и конечно, сейчас языческие верования не имеют такой силы, как прежде и как в нашем фильме. У нас сказочный мир обычной марийской деревни. Нет, лучше так — реальный мир волшебной марийской деревни.
— Русские и татары, живущие вдоль Волги, до сих пор считают, что все марийцы — колдуны.
— Так и есть. Не все, конечно, но встречаются люди, способные оказывать воздействие на окружающий мир. Мне они нравятся. Мифология и верования марийцев непросты. Есть официальная и общепринятая иерархия священнослужителей — верховный карт республики, старшие карты в районах. Картами уважительно называют старейшин, которые проводят моления в священных рощах. Колдунов они не очень любят. Колдуны — силы другого уровня, более близкие к земле. Марийцы терпимы к чужим религиям. У них интересный пантеон, есть, например, богиня творчества. Некоторые боги заимствованы из православия, которое прежде сильно им навязывали. В священных рощах есть деревья, посвященные святым Петру и Николаю. Марийскую традиционную религию старались стереть и при царе, и при большевиках, вырубали священные рощи, подорвали Святую гору. Сейчас эта религия понемногу возрождается, возрождение идет снизу, на большие республиканские моления приезжают тысячи человек.
— Для вас это история поэтическая или скорее социальная?
— Это поэтическая история, сказка. Для взрослых.
— То есть свои проблемы решать с помощью колдуна вы не стали бы? Или просили помочь?
— Нет, не просил, но мне гадали на поясе — есть такие гадалки на женских поясах, их мало, у нас в фильме одна настоящая гадалка снималась.
— Вы верите в мистические силы, которые от нашей воли не зависят, но влияют на нашу жизнь?
— Я не атеист-ортодокс, а скорее агностик, то есть я не исключаю существования чего-то неведомого нам. Не раз сталкивался с тем, чего не могу объяснить.
Алексей Федорченко — режиссер, сценарист, продюсер кинокомпании «29 февраля». Родился в 1966 году в городе Соль-Илецк (Оренбургская область). Окончил Уральский политехнический институт. Работал инженером-экономистом сначала на свердловском заводе НПО «Автоматика», потом в ТПО хроникально-документальных фильмов «Надежда» Свердловской киностудии. В 1998 году поступил во ВГИК и в 2000-м получил специальность «литературный работник, кинодраматург». В 2005 году Федорченко создал кинокомпанию «29 февраля». Тогда же «Первые на Луне» — полнометражный игровой дебют режиссера — завоевали Гран-при программы «Горизонты» на Венецианском фестивале как лучший документальный фильм.
В 2010 году фильм «Овсянки» получил в Венеции три, пусть и не главных, приза: «Озеллу» за операторскую работу, награды международной федерации кинокритики FIPRESCI и экуменического жюри. Весной нынешнего года на десятом нью-йоркском международном кинофестивале «Трайбека» был представлен новый проект Федорченко — три короткометражные картины «Четвертое измерение».
— Общаясь с марийскими колдунами, почувствовали, что они знают больше, чем вы способны объяснить?
— У меня было ощущение, что они живут в другом мире, который нам совсем не знаком.
— В этом мире можно воткнуть гребенку человеку в волосы, и он лишится жизненной силы?
— Очень просто, да.
— Вам не страшно в таком мире, где нет опоры на рациональный контроль?
— Были опасения, когда мы снимали «Шошо» — первый фильм в марийских деревнях, настоящих, глухих. Но потом, когда сам растворяешься в этом мире, ты понимаешь, что на этой планете не так все плохо. И ты можешь быть не вне, а внутри. Когда ты вне — опасность существует, конечно.
— А что внушает страх?
— Гражданская война.
— То есть страх социума?
— Агрессивной толпы. Под толпой я имею в виду как плебс, так и условно организованную массу, темную силу под названием «государство».
— А где сейчас жить лучше — в Москве или Екатеринбурге?
— Это от человека зависит. Меня Москва угнетает, слишком большой город. Урал, конечно, тоже создан не для человека. У нас вообще страна не для людей.
— Ну вот, договорились…
— Непонятно, как мы можем конкурировать с более южными странами. Слишком много энергии тратится на обогрев воздуха. Но сейчас в Екатеринбурге куда менее напряженная атмосфера, чем в Москве. Стало комфортнее, дышать легче, и на улице совсем не те лица, что были в 90-е годы, по крайней мере в центре, — моложе, светлее. Внешний вид Екатеринбурга сильно изменился, хотя жалко, что старый город снесли. На улицах стало спокойнее. В культурной жизни — в кино, театре, музыке — все время что-то происходит. Город стал широкий, столичный, он отличается от других городов на Урале, в некоторых просто жутко находиться. Но и там по сравнению с Центральной Россией, где подряд стоят мертвые деревни, все-таки лучше. Костромская, Ивановская (там снимался фильм «Освянки». — «МН») — это же вымирающие области. На глазах деревни зарастают лесом. Когда я там был десять лет назад, они просто стояли брошенные, а теперь уже неразличимы, поглощены полностью.
— Там, где вы снимали свой новый фильм, нет такого?
— В основном мы снимали на Урале — там по-разному: есть богатые деревни, есть бедные. В Марий Эл чуть получше, рядом богатый Татарстан, который сильно выделяется, там видно, что люди зарабатывают — я про крестьян, что на земле живут. Но тоже — вот мы снимали «Шошо» в богатой деревне, хозяйство в которой возглавлял очень интересный, пассионарный человек, там одних лошадей были сотни… Теперь он ушел на пенсию, и все развалилось.
— Что вас привлекло в этих марийских мифах? Или все же это выбор писателя Дениса Осокина, а вы следуете за ним?
— Да, если бы Денис написал про Ивана Грозного или про австралийских аборигенов, я постарался бы это экранизировать. Я вовсе не режиссер только этнического кино. Сейчас мы с Денисом запускаем фильм по его книге «Ангелы и революция», это история молодого художника, работающего в ЧК. Для меня главное — захватывающая история.
— То есть вы работаете с его текстом, доверяя писателю изучение материала?
— «Небесные жены» — наш первый совместно написанный сценарий, а с Денисом мы познакомились в 2004 году, я прочел его книгу, и мы решили сделать фильм. Но мне нужно было узнать этот народ, окунуться в этот мир. Мы пожили немного среди марийцев в прекрасной деревне Шоруньжа, принюхивались, присматривались, сняли фильм «Шошо» на марийском языке. Требовалось время, чтобы пропустить эту культуру через себя. Главное в кино — не врать. Можно придумывать, делать варианты жизни, но ничего не должно оскорблять дух верований, противоречить строю мироощущения мари (и любых людей, о которых ты делаешь фильм) — для этого и нужно все хорошо исследовать. Чтобы не обманывать.
— Что особенного в мари, чего в другом народе нет? Чем они вас так привлекают?
— Мне нравится, что это прарелигия, почти такая же древняя, какая была и у славян. Именно мари сохранили то изначальное отношение к миру, и они общаются с ним так, как это делали наши предки.
— А что в этой архаике ценного?
— Ощущение себя частью общего мира: и ты, и дерево, и ворона за окном — все это равноценные части одного целого.
— То есть еще не произошло отделение человека от рода или даже от природы вообще, от лона земли?
— Прекрасное доиндивидуальное создание, без всего того, что принесла цивилизация. Дерево, колос, женщина. Плодородие.
— Но вы же художник, у вас как раз сознание отчетливо индивидуальное, не ощущаете противоречия?
— Мне комфортно в той системе жить, противоречий не ощущаю. Скорее чувствую гармонию — благодаря невмешательству в чужие жизни. Понимаю равноценность себя и окружающего мира.
— В «Овсянках» было много эротики, в новом фильме она тоже есть?
— Нельзя снимать фильм о язычестве без обнаженного тела, игнорируя культ плодородия. Эротики в «Небесных женах» больше, чем в «Овсянках». И каждое тело там прекрасно и для чего-то нужно. У нас было четыре экспедиции, снимали с февраля по ноябрь. Зима, весна, весна-лето, яркая осень, голая осень… Времена года — разные состояния природы и разные возрасты женщин.
— А что такое для вас женщина — более природное существо, чем мужчина?
— Более красивое.
— Голого мужчину снимать менее приятно?
— Мне — да.
— В чем заключается женская сексуальность?
— Это какая-то химия необъяснимая, возбудить может форма лодыжки, тембр голоса, цвет глаз, прозрачность кожи… Насаждаемый ныне канон красоты очень узок, от силы 5% женщин соответствуют гламурным стандартам, но 90% массового искусства сейчас занимается именно этими малыми процентами. Лица на обложках и на экранах похожи, их путаешь. А мне как раз интересны остальные 95%. У меня много женщин в фильме, старые и молодые, красивые и не очень. Все — небесные!
— Какую роль вы отводите мужчинам?
— Мужчины — это те существа, которые рядом с ними живут. И их любят.
— Наверное, трудно снимать эротические сцены у нас, в нашей северной, зажатой и стыдливой культуре…
— Не считаю, что наши народы более зажаты, чем южные. В своих спальнях люди всех культур примерно одинаково свободны. Другое дело, как эта личная свобода оценивается окружающим ханжеским миром.
— Язычество эротично. Но все-таки века религиозных и социальных запретов наложили отпечаток, появилось понятие «стыд», потребовалось соблюдать условности. Вам не приходится преодолевать собственную неловкость?
— Нет, для меня главное, чтобы не было пошло.
— А что такое «пошло»?
— Пошлость — это когда снаружи больше, чем внутри. Снимать эротику ради тела мне неинтересно, но если это раскрывает героя — тут меня не остановишь. Я понимаю, что огребу по полной программе за некоторые сцены, но мне стесняться нечего, фильм целомудрен и очень красив.
— То есть вы осознаете вероятность эпатирующего эффекта, но вам он не нужен, вам хотелось, чтобы зрители воспринимали это естественно?
— Да.
— Естественность, не за ней ли вы обращаетесь к фольклору, к марийским верованиям?
— Нет, скорее естественность — это то, за чем я обращаюсь к кино вообще.
— Странно, кино в принципе вещь не естественная.
— Кино — это волшебный способ любую, самую невероятную вещь сделать естественной, реальной.
— Вы ведь по образованию математик, работали экономистом, а теперь снимаете фильмы и выбираете нерациональное, чувственное, языческое мироощущение, архаическую эстетику. Почему?
— Просто в один момент я вдруг почувствовал, что я больше не экономист. Попробовал снимать кино. Думаю, что происходят некие генные изменения, циклические, они есть у каждого, и у каждого свой цикл, у меня это 13–14 лет. В начале каждого цикла надо менять или профессию, или место. Первый свой фильм я снял в 2002 году, так что скоро этот цикл закончится. Интересно, что будет дальше.
— Продюсер «Овсянок» хотел, чтобы ваше кино стало более «зрительским»?
— Да, и его можно понять — он вложил в фильм свои личные деньги. Мой вариант был менее попсовый.
— А ваш интерес к дохристианским культам связан как-то с модным увлечением неоязычеством, массовыми поисками корней, панславянством?
— Я про актуальность не думаю. И про интерес зрителей тоже. Главное, чтобы было интересно мне. Понимаю, что такое кино имеет небольшую аудиторию — процентов 5–10, и если я себе не соврал, то эти люди придут смотреть мой фильм. Глупо заниматься арткино и думать про бокс-офис. Нужно выбирать — или то или другое. К людям, делающим коммерческое кино, я отношусь с уважением. Но это другая профессия, другой мир. Мир, где важны формат, рейтинг, мнения фокус-групп. В арткино фокус-группы противопоказаны.
— Да я не про кассу, а про какие-то совпадения в общих поисках, об удовлетворении общественных потребностей.
— Общие поиски возглавляет государство, и ищет оно не корни, а послушный электорат. То, что церковь возвращается в государство, в школы, в детские сады, — это мракобесие, путь в средневековье. Это деградация. Для масс не важны тонкости учений святых старцев, большинство даже и Евангелие-то не читали. Цацки и безнаказанность влекут их. Пошлость. Религия — это другое, это любовь. Если любви нет, то все напрасно. У нас часто любви нет, а без нее вера мертва. И вредна.
— Ваш новый фильм сложен для восприятия?
— У него странная структура, необычная палитра, он снят на языке луговых мари, он сложен, но мне кажется, что от него не оторваться. Главное — начать смотреть.
— Какова ваша роль в отношении текстов писателя Дениса Осокина: раскрыть его замыслы, найти визуальный эквивалент, добавить к его текстам что-то свое? Что вы об этом думаете?
— Я думаю, что Осокин — гений. Мне его проза очень нравится. Кажется, мне удается передать ее смысл. Ну и ему так кажется. Нам нравится вместе работать. Счастье, когда находишь своего писателя, который думает как ты. Миры, фантазии, истории Дениса мне близки, и они быстро становятся моими. Это сложно, но увлекательно. Мы придумываем новые истории, уже есть несколько сценариев.
— Что особенно близко в нем?
— Небанальность и лаконичность. У Дениса острота письма очень развита, он может одним абзацем и создать атмосферу, и рассказать историю.
— Такая концентрированность свойственна поэзии.
— Да, он поэт, и то, что он пишет в прозе, — это, конечно, тоже поэзия.
— А вы не поэт?
— По самоощущению, конечно, поэт. Но я не пишу стихи, я снимаю кино.
Алена Солнцева
Источник: Московские новости